Мастер-класс А. Балабухи на Ассамблее-2011,
часть XVI

13

А. Балабуха: Следующий рассказ – «Память – глаза мои». Кто-нибудь его помнит из вас?

Из аудитории: Да.

А. Балабуха: И?

Из аудитории: Я не очень в курсе объёмов, но если бы его сделать в два раза короче, выкинуть бесконечные все эти листики… вспоминает и в фас, и в профиль, и по диагонали… Мне понравилась идея, мне местами было искренне интересно. Но эти бесконечные воспоминания – они очень одинаковые, очень плоские, очень банальные и очень замусоленные. Выкинуть – будет лучше.

Б. Богданов: А в чём там идея?

А. Балабуха: Так, интересно…

Б. Богданов: Я спрашиваю.

А. Балабуха: Нет, я говорю: интересный, грамотно поставленный вопрос.

Из аудитории: Ну, я это воспринимала как стандартную идею про степень, когда человек остаётся человеком, то есть что с ним можно сделать, чтобы… То есть от него ничего не осталось, его нельзя опознать как человека, но он там есть.

А. Петров: Чем нужно минимально обладать, чтобы продолжать оставаться человеком.

А. Балабуха: В своё время Лем решил эту проблему в рассказе «Ящики профессора Конкорана», если вы помните.

Из аудитории: Да. Там был один ящик, у которого были свои… эти самые…

А. Балабуха: Где все они спокойно жили, проживали свои жизни, тоже там вспоминали и так далее… В принципе, эта проблема – она уже рассматривалась, и рассматривалась неоднократно, просто Лем был одним из первых, кто это сделал.

Из аудитории: Ну, у Лема это всё-таки то, что называется, simulation argument. Это такая стандартная тема про то, можем ли мы отличить, настоящие мы или же…

А. Балабуха: Нет, нет, это не совсем так. Это, извините, вам не тест Тьюринга, это не проблема различения реального и виртуального, там другое. Там есть очень показательная фраза: «и вы можете сказать, что это не человек?» – вот это ключевая фраза у Лема.

Из аудитории: У меня сильно аукалась та фраза, что-то там… «это мой любимый сумасшедший, который считает, что он живёт в ящике» – на этом чётко возникала мысль, что собственно пишущий мог с таким же успехом жить в ящике тоже.

А. Балабуха: Так, ладно.

Б. Богданов: Во всяком случае, мне рассказ как комплекс не понравился совершенно, по-моему, поставил самую меньшую оценку в полуфинале. Мне он показался очень сумбурным.

А. Балабуха: Сумбурным – да.

Б. Богданов: И перегруженным непонятно чем. И там с логикой проблемы… Не воспринял я текст.

А. Балабуха: Так. Хорошо. (…) (Обращаясь к А. Петрову.) Саш, вы?

А. Петров: Я воздержусь, потому что этот рассказ я тоже читал по диагонали.

А. Балабуха: Тогда я себе позволю, судари мои. Опять же, начнём сперва сверху. Конечно, то, как это написано по-русски – это весьма печально. Я уж не говорю о том, что просто сделано дико неряшливо совершенно. Когда человек, извините, использует слово, не зная, как оно пишется, и говорит о «пространственно-временных континИУмах»…

А. Петров: Ну, «пространственно-временные континИУмы» – они выходят и в бумагу… (…)

А. Балабуха: Но я же не виноват, что кто-то пишет «корова» через «ять». (…) Извините, потому что это безграмотность просто. Когда фразочки идут: «общение длилось долго» – ну, извините… «Он объяснял нам об изменении наших»… «в более необходимые органы наших» – и это всё в две строчки. Местоимения по всем правилам – вот то, о чём я всегда говорю любому автору начинающему, а потом уже не говорю, а просто перестаю брать в руки – что личные местоимения – враг писателя. Особенно притяжательные. Это в английском допустимо и даже необходимо грамматически, но в русском это просто-напросто недопустимо и отдаёт дерьмовой калькой перевода.

Дальше. Это описание, как японец делает себе харакири, извините… «пока не напоролся брюхом на кромку острого», после этого «представляю, что ему стоило отвинтить болты и пригнуть угол упругого листа». Ну, прошу прощения, если он это сознательно делал – он не «напоролся», потому что «напоролся» – это случайность. А здесь он нанизал себя, он нанизался сам, да, это его собственное решение. А «напоролся» – это совершенно другое.

А. Петров: «Упал. Очнулся. Гипс».

А. Балабуха: Чутья к слову у автора как-то не просматривается. Это первое.

С. Удалин: Автор нанизывает читателю своё мнение. (Смех в аудитории.)

А. Балабуха: Правда, вот что у него есть, у этого автора, зато – он визуалист, он хорошо видит описываемую картинку. Он её хреново описывает, но чувствуется, что он её видит, он видит, в каких монстров они превращаются. Он видит, действительно, каждую фасеточку глаза стрекозы и так далее, зримость этого – вот то, что меня привлекло и заставляет считать этого автора (при условии, что он будет вкалывать как последний сукин сын) небезнадёжным.

А. Петров: Но это уже другой рассказ.

С. Удалин: Не понял, что ты имеешь…

А. Балабуха: Ну там есть просто название рассказа «Небезнадёжен!».

С. Удалин: Я как раз о нём и не понимаю, что в этом рассказе нашли люди.

А. Петров: Алкоголика нашли очень душевного такого, человеческого.

(…)

А. Балабуха: Да, вот, кстати, ещё, завершая разговор о языке. Когда я читаю «замотали в многозвёздный флаг» – ну простите, когда две, да ещё таких, согласных идут подряд в начале слова, то после предлога требуется огласовка.